В 1945 г. в польском в селе Пшишовице советскими «освободителями» было убито более 60 мирных жителей в возрасте от 10 дней до 78 лет

С 26 января по 28 января 1945 г. в польском в селе Пшишовице (Przyszowice) советскими "освободителями" было убито более 60 мирных жителей в возрасте от 10 дней до 78 лет, в том числе четверо беглых узников Освенцима. Они вышли навстречу Красной Армии приветствовать "освободителей" и были застрелены на месте. 

Был убит и бывший польский военнослужащий, участник кампании 1939 года, освобожденный незадолго перед тем из немецкого лагеря военнопленных. Среди убитых была и семья Жогала в полном составе, включая женщин и детей, в том числе 10-дневный младенец. Дом семьи стоял на краю села, у самой границы.

Кроме того красноармейцы совершили массовые изнасилования жительниц села. Несколько домов было подожжено, а в тех кто стал тушить огонь — стреляли.

После резни жертв похоронили в общей могиле на местном кладбище. На установленной в 2005 году мемориальной доске — 42 имени. Несмотря на предоставленный доступ к советским архивам, подразделения Красной армии и лиц, ответственных за убийства, установить не удалось.

Польские СМИ также сообщали, что ещё два гражданских лица были убиты летом 1945 года, после окончания войны, когда войска Красной армии возвращались из Германии. Мужчина погиб в июне, а женщина — в июле, когда пыталась помешать группе советских солдат совершить кражу коровы.

Читайте также:  В Польше были обнаружены останки монахинь, замученных советскими солдатами

Леонид Рабичев. Война все спишет. Воспоминания офицера-связиста 31 армии. 1941-1945. Глава 16. САМОЕ СТРАШНОЕ

Однако возвращаюсь в Левенберг. С начала строевых наших занятий жизнь моя потеряла всякий смысл. Пока шла война, чувство исполненного долга, невыдуманное фронтовое братство, доверие ко мне, переходящее в любовь, моего взвода, а последний год мечта о Литературном институте после войны – все это воодушевляло и радовало меня. Еще в апреле написал я письмо на имя директора Литературного института с просьбой познакомить меня с кем-нибудь из студентов-поэтов. В мае получил письмо от Виктора Урина. Не без иронии описывал он жизнь свою и своего студенческого общежития и прислал мне несколько своих стихотворений. Обменялись мы парой писем, условились о будущей встрече в Москве. Но, вместо Литературного института, мучил я и дрессировал своих солдат. Друзья присылали мне книги, но ни читать, ни писать я не мог, так как днем была строевая подготовка, а вечером не было электричества, и гильзы мы тоже повыбрасывали.

И вот, в темноте, когда спать еще не хотелось, пили какие-то трофейные вина. А я прекратил переписку с девочкой из Казани Сашей. По-видимому, появился у нее кто-то. В ответ на мое последнее письмо к ней получил я грубое, омерзительное письмо с угрозами и оскорблениями не от нее, а от какого-то обезумевшего от ревности парня. Написал еще одно письмо, ответ был еще более омерзительный, а Саша молчала. 

Что-то во мне перегорело, и теперь мечтал я, тоскуя, о неизвестной, но прекрасной москвичке. Было вокруг много девочек и наших, и немок, но я не хотел размениваться и ждал новой настоящей любви. И все-таки разменялся.

Соблазнил меня командир третьего взвода моей роты лейтенант Кайдриков.

– Пошли со мной, – сказал он в один из вечеров. – Возьми банку американской тушенки, пачку сигарет, посидим с девочками.

Я-то все вечера напролет напивался с друзьями-офицерами, а он в одном из соседних домов устроил… что? Иду за ним. Открывается дверь дома, а там анфилада комнат и половина его взвода, из которого половина – бывшие мои солдаты, на диванах и кроватях, в креслах, просто на полу сидят, а на коленях у них немецкие девочки, а на подоконниках еще пять скучающих. И тут как тут мой Кузьмин соскочил со своей подружкой с кресла, и… только я сел, с подоконника соскакивает еще одна дивной красоты, и целует меня в губы, и оценивающим взглядом буквально просверливает меня. Что это?

Мне даже в голову не приходило, что такое возможно. Бардак? Публичный дом лейтенанта Кайдрикова?

А Кузьмин:

– Я сейчас сбегаю к тебе, лейтенант, принесу подушку, матрац, одеяло.

А у меня голова кружится, и совсем я с этой немочкой себя потерял. Обнимаю ее, ни одного немецкого слова, кроме «Их либе зие», не знаю, а русские слова тоже все забыл, да и это «Их либе зие» тоже произнести не могу, потому что хотеть-то я ее хочу, безумно хочу, а люблю ли? Да нет, конечно, не умею я врать.

А Кайдриков:

– Что же ты не раздеваешь ее?

И все солдаты смотрят на меня и улыбаются.

Дрезденский холокост

Полвека прошло с 13-14 февраля 1945 года, когда за одну ночь один из самых больших центров культуры и искусства в Европе, город, ставший госпиталем для немецких, американских и британских раненых, город, в котором были размещены тысячи и тысячи военнопленных из войск союзников, город, превратившийся в убежище для беженцев, спасавшихся от Красной армии, был практически стерт с лица земли в результате авиационной бомбардировки. Но виновные в одном из самых позорных деяний в истории пожали лавровые венки, вместо того, чтобы оказаться на скамье подсудимых как военные преступники.

После почти трех лет беспрерывной воздушной войны союзников против гражданского населения Германии 30 марта 1942 года были сформулированы планы разрушения открытого города Дрездена, которые привели к сожжению заживо как минимум 135 тысяч человек. Но семя такой бесчеловечной ненависти упало на плодотворную почву на Даунинг-Стрит 10 и в Белом доме еще гораздо раньше.